Пропасть человеку легко. В чужой стране, без знания языка и документов некоторые, по сути, исчезают еще на границе. О них молчат коллеги и налоговые ведомости. Со временем забывают друзья. Статистика не знает вовсе. В 2010 году Государственная инспекция труда (ГИТ) в Москве зафиксировала 595 тяжелых и групповых несчастных случаев на производстве. 160 из них – с летальным исходом. Порядка 8% от общего числа расследованных фактов травматизма приходится на иностранцев. Процент мигрантов, чьи смерти работодатели замолчали, остается неизвестной «х». «Пример, — его приводит руководитель департамента труда и занятости населения Москвы Олег Нетеребский, — сорвался на стройке человек. Приходит Рострудинспекция. Проверяет документы. В списках сотрудников погибшего нет. Чтобы доказать факт наличия трудовых отношений, нужны показания бывших коллег. Дадут они эти показания? Нет. Побоятся потерять место. А начальник? Начальник сознается, что да де, виновен, не обеспечил должный режим безопасности на объекте, допустил постороннего. Но это уже совсем другая мера ответственности».
Ответственность за смерть подчиненного определяют, в частности, ст. 143 и 216 УК РФ. Согласно первой, нарушение правил охраны труда «наказывается лишением свободы на срок до трех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет или без такового». Вторая предполагает пятилетнее тюремное заключение и применяется при рассмотрении дел горняков и строителей. В Москве, где угольные шахты отсутствуют, наиболее опасным сектором специалисты признают строительный – на долю его работников пришлось около 31% от всех зарегистрированных в 2010-м несчастных случаев на производстве. Далее следуют торговля (9%) и транспорт (3%).
Восемь смертей, 97 увечий и 275 легких травм специалисты Рострудинспекции квалифицировали как сокрытые. Закон обязывает работодателей в течение суток сообщать о несчастных случаях в прокуратуру, Рострудинспекцию, Фонд социального страхования, правительство субъекта Федерации и в Ростехнадзор, если объект, на котором произошел инцидент, последнему подконтролен. Даже двухдневное промедление расценивается как попытка избежать наказания. Но только в том случае, если делу дают ход.
Таджикский бригадир Манджмун помнит, как долго они с коллегами ждали «скорую», когда 23-летний сварщик упал с восьмого этажа строящегося административного здания. Врач констатировал мгновенную смерть. Дело? «Да Господи, разве заведут?» Парень, вздыхает Манджмун, «без документов, без разрешения, обычный гастарбайтер». «Милиция ходила, — добавляет он. — Но все молчали – обычная история. Никто ничего не видел – никто ничего не доказал. Так и оставили». Брату погибшего, который работал в той же бригаде, подрядчик заплатил $100 на траурные расходы.
Сослуживцы, не вспомнившие его во время допроса, скинулись еще по тысяче рублей. Тело отправили на родину. Брат остался работать. Информация о травмах и гибели людей поступает в ГИТ из больниц, травмпунктов, прокуратуры, органов внутренних дел, МЧС. По закону Фонд социального страхования назначает семьям жертв пособие по потере кормильца и единовременную выплату в размере 64 тыс. рублей (тарифы пересматриваются ежегодно). При условии, разумеется, что прежде в Фонд поступали страховые взносы. А это, согласно ст. 5 закона от 24.07.98 № 125-ФЗ «Об обязательном социальном страховании от несчастных случаев на производстве и профессиональных заболеваний», требует наличия трудового договора или особого указания в гражданско-правовом. И то, и другое для «обычного гастарбайтера» — привилегия исключительная.
«Учету, расследованию и, как следствие, признанию страховыми, подлежат только случаи, при которых работники получили увечья, находясь в трудовых отношениях с работодателем, — уточняет заведующий отделом охраны труда и экологии, главный технический инспектор труда Московской федерации профсоюзов (МФП) Анатолий Захаренков. – Но даже если в договоре подряда нет записи о том, что работодатель обязан выплачивать страховые взносы, суд может признать факт наличия трудовых отношений, если в этом договоре признаки таких отношений присутствуют – к примеру, оговорены внутренний распорядок или сроки выплаты зарплаты».
Если вообще никаких документов нет — только тело, подчеркнуто недоумевающий начальник и стыдливо притихшие рабочие, однако по всему видно, что погибший трудился, инспектор может провести проверку. Несчастный случай сам по себе является пропуском на территорию предприятия.
«Вот он лежит, на нем одежда, замызганная бетоном, рядом валяется разбитая каска, руки в строительной пыли, — говорит заместитель руководителя столичной ГИТ по охране труда Григорий Помогаев. — Инспектор первым делом оформляет протокол осмотра места происшествия, все фиксирует, фотографирует, затем опрашивает свидетелей – всегда кто-то что-то видел. Охранника берем: как на объект прошел посторонний? Может тебя наказать надо? Он вспоминает, что была заявка. А в заявке — фамилия. А кем она подписана? А подписана прорабом этой организации. А ну-ка иди сюда, прораб этой организации. Ты эту фамилию слышал? Он кто такой? Таким образом мы пытаемся собрать максимальное количество документов, подтверждающих, что человек работал».
Еще несколько лет назад этот пакет инспекция могла направить в суд, приложив к нему исковое заявление с просьбой установить факт трудовых отношений (положительное решение, по сути, заменяет трудовой договор). «Сейчас, к сожалению, практика изменилась, — поясняет Помогаев. — В суд с нашими же документами теперь может обратиться только сам пострадавший или родственники погибшего. Если семья не заявит, мы передадим материалы в прокуратуру – там будут расследовать обстоятельства гибели уже по своей линии». Найти родных удается далеко не всегда. Не меньшая редкость – очный разговор с работодателем. «Сейчас очень часто даже не скрывают несчастный случай, — отмечает Помогаев, — не выносят тело за территорию, не заставляют молчать свидетелей: человек падает – и организация пропадает. Строительные работы на объекте, как правило, ведут субподрядчики. Генеральный подрядчик нанимает массу мелких фирм: один таскают бетон, другие штукатурят, третьи отлаживают электрику. И если кто-то погибает, организация распускает остальных, а сама просто исчезает. К генподрядчику не придерешься: у него своих рабочих нет. Еще с прошлого года у нас висят 5-6 случаев, по которым ведется розыск работодателей».
Юридический адрес компании, как правило, ни о чем не говорит. По словам Помогаева, в Москве до сих пор «есть квартиры, в которых зарегистрированы несколько десятков фирм, о чем хозяева знать не знают». «У нас был даже случай, — продолжает замглавы столичного ГИТа, — когда 400 организаций были зарегистрированы в несуществующем доме».
Более того, 203 от общего числа зафиксированных в прошлом году несчастных случаев (около 40%), произошли не в Москве и даже не в области. К примеру, накануне на стол Помогаева лег запрос от коллег из Приморского края. «Там на острове Русском работала фирма с московским юрадресом, — рассказывает он. — Погиб рабочий. Местная инспекция хотела провести расследование с тем, чтобы материалы прислать нам, чтобы мы тут принимали меры, но организация рассосалась».
Помогаев руками разводит: «зарегистрировать фирму сегодня ничего не стоит. При необходимости они мгновенно перерегистрируются и так же мгновенно исчезают. С этим бороться сложнее всего».
По логике Международной организации труда (МОТ), при наличии системы социального страхования работодатели реже пытаются скрыть факты травматизма. «Регистрация несчастных случаев – проблема повсеместная, — комментирует главный специалист МОТ по охране труда Викинг Хусберг. — Оценка МОТ разнится с официальными данными в два-три раза. Но в тех странах, где работодатель видит экономический стимул в том, чтобы поставить фонд соцстраха в известность о происшествии, государственная статистика к реальной приближена».
Почему общемировая аксиома в условиях рынка труда Первопрестольной деградирует до бездоказательной теории? Дело в том, что помимо федерального законодательства на местных работодателей распространяется воля московского трехстороннего соглашения (между бизнесом, профсоюзом и правительством), которое вынуждает в случае трагедии выплатить семье погибшего 50 минимальных размеров оплаты труда. В столице МРОТ утвержден на уровне 10 тыс. 400 рублей. Итого: 520 тыс. в качестве разовой компенсации. Не важно кому – мигранту ли, россиянину или москвичу. Соглашение закрывает глаза как на гражданство работника, так и на невыплаченные страховые взносы.
«Если они не отчислялись, если трудового договора не было, соцстрах не участвует в возмещении вреда, — поясняет Помогаев. – Но работодатель должен будет заплатить в любом случае». Желание исправить правовые несовершенства (по мнению главного техинспектора труда МФП Анатолия Захаренкова, 64 тыс. рублей для семьи погибшего — «мизер»), сталкиваясь с еще более несовершенными нормами, становится дополнительным стимулом к тому, чтобы нарушить закон.
Кроме описанного выше, по словам Захаренкова, нормальному функционированию системы страхования от несчастных случаев на производстве зачастую мешает правовая неграмотность пострадавших и их близких. «Работодатели ведь тоже не лыком шиты, — говорит он. — По закону, чтоб получить 64 тыс., требуется заявление в Фонд социального страхования. Без него пособие не назначат. То же и по «трехстронке». Работодатель не выплатит компенсацию и юридически, если к нему никто не обращался, окажется прав. Потерпевшая сторона должна знать свои права. Если в заявлении отказывают, нужно идти в суд».
«Что касается вопроса «мигрант не мигрант», наша позиция однозначна: нельзя разделять на рабочем месте наших и ваших, — продолжает Захаренков. – Иначе у нас порядка вообще на производстве не будет. Нельзя, чтобы два сварщика – москвич и уроженец Душанбе – трудились в разных условиях. Работодатель должен платить зарплату и обеспечивать безопасность – это его основные обязанности».
Вот только о том, что кто-то их не исполняет, в России узнают слишком поздно. Плановые ревизии, к сожалению многих, носят формальный характер: списки организаций, которые ГИТ намерена проинспектировать в следующем году, ее руководство должно направить на утверждение в прокуратуру в ноябре текущего.
В МОТ такую практику по праву не считают результативной. «Инспектор, — настаивает Викинг Хусберг, — должен иметь право в любой момент проверить предприятие». Другое дело, добавляет он, дальнейшее взаимодействие с работодателем необходимо строить не на запугивании и штрафах, а на диалоге: «Нужно показывать, объяснять математически, что гораздо выгоднее вкладывать средства в профилактику несчастных случаев, нежели потом выплачивать компенсации пострадавшим».
Предотвратить трагедию, действительно, легче. Возместить ущерб – благороднее. Решить проблему уговорами – правильнее. Но у российских экспертов иная точка зрения, аргументированная иными, нежели в Евросоюзе, реалиями: начиная с языка, знание которого не требуется при въезде и на котором в то же время печатаются инструкции по технике безопасности, заканчивая местечковым попустительством и законодательными просчетами.
«Пожалуй, самая большая проблема, которая у нас существует, — резюмирует Григорий Помогаев, — это неуловимые работодатели, неоформленные трудовые отношения (в чем виноваты, безусловно, и сами работники), «фирмы-однодневки», зарегистрированные где-то там, а работающие здесь и наоборот. Эти проблемы ставят расследование в тяжелый и длительный поиск. Работодатели нередко попадают к нам в наручниках – по официальному приводу. У кого-то судебные приставы описывают имущество, потому что иначе они своих обязательств не выполняют».
Дарья Миронова, Росбалт
Публикации раздела: Аналитика
13.04.2011 -
Китайцы - лучшие?
13.04.2011 -
Заемный труд оттесняют в подполье
12.04.2011 -
Одна банда
12.04.2011 -
Прохоров взялся за «Ё-Трудовой кодекс»
11.04.2011 -
Русские - идеалисты
http://proftatms.ru/node/add/article
